новые стихи

из книги Виктории ОРТИ

«МОЛИТВА

по дороге в Иерусалим»

Книга Виктории ОРТИ «МОЛИТВА по дороге в Иерусалим»

вышла в свет в конце 2001 года. Издателями стали

Фонд развития Беэр-Шевы (в этом городе живёт поэт)

и Союз писателей Израиля, членом которого является Виктория Орти.

Книга вышла на двух языках:

на русском и на иврите.

Перевёл стихи

выходец из Туниса

доктор классической истории и античной филологии

Эли Бар-Хен.

Предлагаем русскоязычному читателю

вступительную статью к книге

и те стихи (по-русски),

которые не были прежде опубликованы

и появились в этой книге впервые.

                                                                                                                                        

 

Илья Войтовецкий

“ЛЕЙИТРАОТ, ЛЕНИНГРАД. ЗДРАВСТВУЙ, ИЕРУСАЛИМ.”

Историю появления этой уникальной книжки следует, очевидно, начать с того августовского дня 1970 года, когда в Ленинграде родилась девочка Вика. В семнадцать лет она написала первое стихотворение, в двадцать с мужем и десятимесячным сыном покинула набережные Невы и переселилась в неведомую страну, в которой разговаривали на непонятном языке. Прошло время, прежде чем Вика сумела назвать эту страну своей, заговорила на иврите и влюбилась в Иерусалим.

Стихи о Ленинграде не исчезли из творчества, как не ушёл из сердца город детства. Не вместо, не потеснив, а – рядом – стали писаться стихи об Израиле и – особенно – об Иерусалиме.

Не потребовалось, «забыв инородство», тянуться «то ли к матери, то ли к отцу». Сохранились связи и с украинской роднёй отца, и с еврейскими мамиными родственниками.

Сын – настоящий израильтянин, его язык – иврит, мамины стихи ему непонятны.

Чудо произошло в 1999 году. Это был, конечно, счастливый случай, но, как известно, случайность находит только того, кто идёт ей навстречу.

Доктор Эли Бар-Хэн, узнав о существовании в Беэр-Шеве литературно-творческой студии «Среда»" с добрым десятком великолепных авторов, спросил:

– Почему вы не переводите свои произведения на иврит?

Услышав ответ о дороговизне переводов, вспылил:

– Неправда, не всё в этой стране определяется деньгами! Принесите мне хорошие стихи...

Автор и переводчик работали вместе, по четвергам, почти без пропусков – четыре месяца.

Бар-Хэн родился в Тунисе, в доме отца разговаривали по-французски, в доме матери – на итальянском. Когда мальчику исполнилось двенадцать лет, он, в рамках молодёжного движения, репатриировался в Израиль, и родным языком Эли, в дополнение к первым двум, стал иврит, с которым, впрочем, был знаком ещё в Тунисе – по учёбе в «хейдере». Потом появились английский, немецкий, греческий и древнегреческий, ладино и латынь... Университеты Израиля (Иерусалимский и Беэр-Шевский), Афин, парижская Сорбонна. История, лингвистика, античная филология, древние тексты, иудаизм, переводы, собственные стихи – на иврите. До русского как-то руки не доходили.

И вот – лирика Виктории Орти. Переводы с незнакомого языка – впервые в его жизни.

Была ли это работа по подстрочникам? Конечно, но – не только. Что скажет человеку, родившемуся в Северной Африке и живущему в субтропиках Средиземноморья, объяснение слова "сосулька" – "ледяной сталактит"! Как передать в стихотворной строке вид крыш и веток после оттепели, когда снова ударил мороз; как позволить услышать звон рушащихся "ледяных сталактитов" на асфальт тротуаров? А вкус и обжигающий язык и губы холод обсасываемой ледышки! Каким образом, без сносок, перевести поэтическую строку о кукушке, отсчитывающей годы? Ведь неведомо это поверье ни переводчику, ни его ивритским читателям. А строки – «перст Петра застывший...», «голубоглазой Родины застилами туманы плыли в око цвета вишни»?

Приходилось продираться сквозь лингвистические, этнографические, географические, климатические перегородки и препоны, преодолевать подступавшее косноязычие. Каждый раз казалось, что вот это, приготовленное для нынешнего вечера стихотворение адекватно перевести невозможно.

И вот – книга. Авторы – Виктория Орти и – Эли Бар-Хэн. Соавторы. Потому что трудно назвать вторую половину книги, которая – справа налево, переводами. Это стихи, написанные доктором Эли Бар-Хэном по прочтении произведений Виктории Орти. Написанные по-своему, но в полном соответствии с оригиналом.

 

* * *

                                                              Илье

Рождённой возле волн, впечатанной в гранит

немеркнущим зрачком, дыханием простудным,

перебиралась я, налаживала быт

и выбирала день, и называла – Судным.

Просторы оглядев, песок смахнув со лба,

я примеряла жизнь (так примеряют платье) –

она была мала, наивна и слаба,

она была моей, она была под стать мне.

И понимала – плеск

приморский – ни к чему,

он заглушает глас

щекочущий, недетский,

диктующий слова, отодвигая тьму

и рыбину – меня – колышащий на леске.

 

* * *

                                             папе

Я входила в квартиру, пустоты

подсчитав, обойдённые светом

в заоконье пустом, беспредметном,

оттого что отсутствовал тот, кто

непременно присутствовал где-то.

Я выискивала по шкафам

отлетающий запах курильщика,

галстук в рубчик и галстук в горошек,

забывая, что пьяный могильщик

бормотнул – погоди, мой хороший,

кашлянул,

                   закопал.

Проплывали и таяли дни,

я сменила страну и окрас,

но осталась заложницей рифм,

дабы чувствовать –

бренность сродни

осязанию солнца, прикрыв

неуёмные впадины глаз.

 

армагеддон

Армагеддон.

Тьма застилает веси –

тьма угрюмого люда

мчится из поднебесья.

                                 нежные руки твои,

                                 узоры сосудов

                                 похожи на плоть земли,

                                 похожи на плоть земли.

Армагеддон.

Воинство воет славу

чёрному властелину.

                                 ты посмотри направо –

                                 на фоне песчаной гривы

                                 персик цветёт и слива

                                 персик цветёт и слива.

Армагеддон.

Белые стынут ответно.

Стяги смешались с небом.

                                 причудлив пейзаж местный –

                                 вроде бы и не лето,

                                 а слишком заполнен светом,

                                 слишком заполнен светом.

Армагеддон.

Надо сыграть в игру,

притвориться невидимой,

даже

не колыхнёт на ветру

платья краешек.

Притупиться наш слух на миг

(позабудь обещанья нежные!).

Кто-то из нас двоих

грешен.

Надо бы губы сомкнуть,

не давая улыбке проклюнуться, –

грузом падёт на грудь

юность.

Надо закрыть глаза,

не видеть трепещущих лица,

Армагеддон – сказать

и раствориться.

 

* * *

Эти морось и мгла пропитали одежду и поры.

И чужбину, и глад обещал камнедышащий город.

Нелюбимых – любить, нежеланным – казаться желанной,

ариаднину нить проносить по незыблемым странам,

горький запах кострищ оставлять за собою,

ни престола, ни пищи, ни рубища шубы собольей.

Обернулась – ожить, обратилась к заброшенным стенам

(а тоски мураши преклонённые щиплют колена),

перелётных "прощай" прозвенит и проносится дальше,

у оливковых чащ абрис никнущий, но восходящий

к Этим далям, где Б-г

                                           иль Другой,

и серьёзен, и праведен –

разливает покой

над лежащим на длани Израилем.

 

* * *

Приходит пора расставания. Взгляд

обретает прозрачную точность, словно

былые пределы им окантованы.

Иные пределы с ним говорят.

Это юность осталась – содомским огнивом

за плечом, за вороньим отливом

и волос, и ночного бессонного ливня.

Это юность осталась. Пора – на крыло

становиться и, воздух глотая упругий,

протрезвевшим оглядом скользить по округе,

наслаждаясь короткой полётной порой.

 

* * *

Возвращаю должок – ненадолго одолжена

не монетой, одёжкой, ванильным пирожным,

но умением чувствовать кончиком нерва

обертоны вселенской мелодии первой.

Возвращаю должок –

не приёмщику русому

и не диве ломбардной

отнесу, прикрывая глаза благодарно,

стихотворную рукопись.

Возвращаю должок, уповаю на милость.

Только ночью, укутана вяжущей тьмой,

понимаю – платила, да не расплатилась,

не дано расплатиться в юдоли земной.

 

* * *

Я люблю стрекозиную лёгкость дождя,

мерцание радужных крыл.

Возвращается память (тождественны? – да!)

осенним бряцанием лир.

Обернуться бы я не посмела. Покой

тихим светом заполнил глазницы,

но в магнитную бурю приснится

профиль твой.

                            За порогом привычной земной суеты

                            притянутся бы дантовой внучкой

                                                    к

                            этой тяжкой планете по имени Ты –

                            и безоблачной, и неприрученой.

                            Эта вечная мука – к чему Вельзевул! –

                            оглушает и нервы курочит

                            на постели, прогретой ладонями ночи,

                            на зеркальном повторе сведения скул.

                            Эта вечная мука – родимым пятном –

                            родовою отметиной

                            обеспечивает бессмертие

                                                    тем кто с нею знаком.

 

* * *

Возвращаюсь на круги своя.

Переулок. Ступени. Прихожая.

Я – на девочку ту непохожая,

но тогда и сейчас – я

просыпаюсь в сумятице ноющей

     полуночных

                            мельканий

                                               аркад.

Я заочница,

            житель заочный

                                        громогласного града.

Вопреки ледяным мостовым,

опоясавшим все водоёмы,

наслаждалась разлукой, ведомая

заострившимся ликом Твоим.

Не радея уже, отболев,

не застав ледоходы и вешнюю

перебранку капели тем паче,

синеглазую, юную, спешную

вспоминаю и плачу.

 

* * *

                Соловьиную песню свою распеваю,

                сотню книг пролистав, на сто первой охрипши,

                сочиняю вполголоса нежные вирши

                ради фразы постфактумной:

                – о, дорогая,

                лучше не было жизни!

И к предплечию милому вновь приникаю,

о промозглой погоде и прочем забывши

в час, когда и светлее и тише,

ради щёкота-шёпота:

– о, дорогая,

лучше не было жизни!

                Внеземные просторы окинув, моргая,

                неуёмным Твоим чудесам удивившись,

                черкану в послесловии:

                – о, дорогая,

                лучше не было жизни!

Необъятность протопав от края до края,

звёздным смерчем и чёрным покоем напившись,

распадусь на молекулы...

– о, дорогая,

лучше не было жизни!

 

* * *

Волоокая дщерь Сиона,

ропщешь, рыщешь,

сквозь века продираясь, стоны

и метания даришь нищим

этой белою дланью нежной,

этим траурным губ окаёмом.

Ты меняешь обители спешно

вдалеке от Сиона.

(...Там и сумерки падают, словно

опалённый талит на плечи,

и текут поднебесные речи,

им навстречу – пустынные волны...)

Ты – одна. Обнимает колени

ветер боли, разлуки, забвенья,

усыпляя мелодией сонной

волоокую дщерь Сиона.

 

* * *

Благодарю за стол и кров,

за птичий пересвист,

за то что облако висит

и дышит у висков.

Благодарение – за сон

под тиканье часов,

когда и двери на засов,

и воздух невесом.

За то, что в чаше бытия

растворено дыханье,

а в сыне на диване

угадываюсь я.

 

ожидание

подобно береговому песку, шуршащему, предвкушая прилив, подобно девчонке, бегущей на встречу, подобно Сократу в момент привыкания тела к цикуте, подобно нищему, отмеряющему секунды до прохожего, подобно самой себе на стыке заката и чашки вечернего чая.

 

* * *

                                           Мише

О, этот град хватал, грабастал

каменно-вычурной рукой,

волок булыжней петроградской,

студил рекой,

зрачки пропитывались небом,

пронзались рострами колонн,

жестоковыйным римским тембром

звучал огонь.

                Сойти с ума, завыть от боли,

                пропахнуть волглой маетой,

                застыть, кобылой молодой,

                ноздрёю втягивая вольный,

                но чуждый запах за стеной,

                и ощущать осоловело

                восход за городским пределом.

 

встреча

    Памяти бабушки

    Александры Петровны Москаленко

– Перебирая слова и дела,

к встрече готовясь,

не позабудешь – стояла, ждала,

кланялась в пояс.

Пусть ожидание ропщет внутри –

придет босой он,

ноги ему ты омой,

оботри

чёрной косою.

           

– Тёмные ночи на смену придут

этому утру,

прыгнет солдатик в холодный редут,

му-тор-но.

Воем зайдётся вселенская матерь,

слёзоньку выплеснет,

о, воевать, воевать, воевать им,

падать,

«с побывки выписан.»

Ворон кричит, да и чёрным крылом

водит над сыном,

были-то рощицы, стал бурелом,

марево стылое.

– В мире великая сила живёт,

не переводится,

силой поболее капель у вод

чистых, колодезных,

силой поболее силы песка

в тяжкой пустыне,

сила – бессильная дура-тоска

грузом на вые.

Между-метание

ах, погоди,

живы ли мальчики?

метиной пало на шкуры годин

молью войны траченых.

           

– Восходит Свет на смену Тьме, пришла побудка.

Прошло не так уж много лет. Живём как будто.

Перебираема крупа для каши жизни,

всё чёрное пойдёт в отсев, не кисни,

на вытертый диван присев.

Тем более, что он проснётся возле

высоких врат.

(Земля нежна, её питают осень

и звездопад.)

– Земля нежна у врат Иерусалима, земля нежна,

и путнику, бессонницей гонимому, она нужна...

Прилечь, впитать корнями сухожилий

земельный сок

и, засыпая, чувствовать,

что жизнь стучит в висок...

Проснулся,

осмотрел простор подхолмный – оливы, люд,

забыл пустыню и бездомье, остался тут...

Настежь ворота, жалюзи вверх,

светом грядешь ты,

вечную песню споёшь без помех

в белых одеждах.

Дому Давидову льётся хвала,

улицы полнит.

Губы Машиаха словно халва

детям бездомным.

Плечи Машиаха, словно ступень

к высям-небесницам.

Глянет –

на грешного падает тень,

праведник светится.

           

Смешная это игра, ба.

Твой театрик – хатка украинская,

мой театрик – домик израильский,

ты не играла, молилась да каялась,

я-то покаюсь, да, вроде, играючись.

Знаешь, конечная сценка проста,

течение жизни, сценарий нас:

она родилась, полюбила, состарилась,

протянула едва не до ста...

Но ничто не сравнится с руками твоими,

тёплыми и большими,

разве что мать-земля.

                            Мы повстречаемся в Иерусалиме!

                            Ты ожидала Мессию, а я

                            знаю, что придет Машиах.

 

Возврат к Главной странице

Hosted by uCoz