По дороге в Иерусалим

 

Молитва по дороге в Иерусалим

К Тебе обращаюсь, поскольку энное

время молитвы и мне отпущено.

Склони чело, я брякнусь бренными

коленями на пол (для пользы пущей)

Пока я живу и жилка бьётся,

лелею сына, ласкаю воздух

не стою забот.

Даже если придётся

вздох поменять на роздых.

Но после отбытия в мир озаренный,

не дай мне слоняться по райским кущам

девою в белом, а сделай белым

кустом на дороге, в гору ведущей.

 

Зима в Израиле

Ливневые дожди...

Дожили. Добежали.

Только бы пережить

сумрачные пожары.

            Горечь накоплена под

            ложечкой тёмным комом.

            Вместе тягучий год

            перезимуем дома.

Девочка-егоза

в платье цвета кирпичного

смотрит глаза – в глаза

пристально и привычно.

            Ах, лопотунья, блеск

            призрачен у Востока.

            Много окрест невест,

            а женихов немного.

            Выбери, поспеши

            за путеводной нитью.

            (Ветер сметает листья

            в область приюта души...)

 

Возвращение

Снова осень в ненаших краях, снова.

Обладание словом тем легче, чем воздух знакомей.

Я отринула птичий порядок, тобой окольцована,

не вернулась, уже не вернусь. И, кроме

старой кладки на острове, кладбища в парке,

скрипа детской качели, сумятицы нежной,

не припомню родного. И тем безмятежней

и желанней зимовка на пастбищах жарких.

 

По дороге в Иерусалим

Наизусть повороты вызубрены, но – странно!

каждый раз на сердце выбоина отрадная.

Столько стран лежат закатом осиянные,

а таким закатом Ты никого не радовал.

Славословия слать – слов не отыщется,

слишком громко, слишком напыщенно.

О, тщета человечья – дотянуться и вышептать

на древнейшем наречье благодарностей тысячи...

 

Вот куда ведут пути Твои

Приблизился мир.

Мор! –

Звенит пасторальная медь.

Привычно, прилично скор...

о, скорбен овал. Лет

сорок мотало, писк

тварей пустынных – жёг.

Вытянут обелиск

мёртвый. О чём ещё?

                                    Каплями обольюсь.

                                    Воплями промолчу.

                                    Скоро песчаный груз

                                    станет мне по плечу.

                                    Тридевять жизней Русь

                                    выкрала, стольный ряд

                                    бросив к ногам моим.

                                    Лейитраот*, Ленинград.

                                    Здравствуй, Иерусалим.

 

                                                                                    

*лейитраот (иврит) – до свиданья

 

                              Н.М.

Вечер. Уходим на отсып.

Постели разостланы. Осыпь

останется-пылью-после

цветочной поросли.

 

                                    Сны пролезают в глазницы.

                                    Чудится-видится-снится

                                    через моря и долы

                                    хлеб мой, день мой,

                                    дом мой

                                    до этой страны иудейской.

 

                                    Кто управляет действом

                                    незримым, имеющим место

                                    в местности неизвестной? –

 

                                    Память.

                                        Память.

                                             Память.

                                    Очи ночами пялит,

                                    тянет к себе, воет

                                    пастью немою

                                    сквозь города и гром

                                    всем временам – на скорм.

 

                                    Вымученно скор

                                    нищей актёрки взгляд

                                    туда, где попутные ветры

                                    прокляты ею до пят.

                                    (Скорбно внутри вопят

                                    генов погонные метры.)

 

"Милый, прижми ладони.

Милый, обереги.

Милый, приблизились донья

вечной чёрной реки.

 

                                Слышишь, они поют.

                                Шаг

                                звонче стократ.

                                Птицею Гомоюн

                                каркает трубный тракт.

                                Страшно... Прижми ладони.

                                Страшно... Обереги."

 

                                    ...Илисты мягкие донья

                                                 вечной чёрной реки..."

 

                                        Ты умерла. Ты умерла.

                                        Простила ли

                                        свой век и перст Петра застывший?

                                        Голубоглазой Родины застилами

                                        туманы плыли

                                        в око цвета вишни

 

                                        Наташка, слушай, выйди посидеть

                                        из тех своих необьяснимых далей.

                                        О многом мы с тобой недоболтали.

                                        Пример: о воспитании детей,

                                        о том, чей муж приносит больше денег,

                                        какой пирог испечь сегодня к чаю.

                                        Ты слишком рано превратилась в тень.

                                        Ты слишком рано превратилась в тень.

                                        Ты слишком рано превратилась в тень.

 

            Я слишком поздно поняла – скучаю.

                              

 

Я обернулась. Мир вокруг

был унесён дыханием ночным.

Черно в глазах, но лунный круг

был туг и чёток, и часы точны.

И стало ясно – худшая из бед

не отзовётся током боли.

И стало ясно – не было и нет

с моей судьбою схожей доли.

 

                                        Я обернулась. Мир вокруг

                                        проистекал и устремлялся мимо.

                                        Светало возле Иерусалима

                                        и около Твоих светлело рук.

                                        Туда бы по-змеиному скользить

                                        и старый кожух поменять на кожу,

                                        к Тебе ползти во тьме, по бездорожью,

                                        переполняясь дрожью.

 

Я обернулась. Мир вокруг

окрасился и удалился.

Шуршало солнце, задевая листья,

был бок его расплавлен и упруг.

Тянулся взгляд, отодвигая бровь,

навстречу небу, синь питала тело.

Я поняла.

Вот ВСЁ ЧТО Я ХОТЕЛА –

тепло и небо есть Твоя любовь.

 

Вечная гоя

Молитва о прощении

Доброе утро! Здравствуйте. Впрочем, пусто вокруг, темно.

Юный бродяга мне напророчил вечно слоняться одной.

Я обойду небольшую поляну, дом, тамариск, синагогу,

племя кошачье (оно постоянно воет кошачьему богу).

...Милые люди сидят преломляя

сдобную халу.

И не завидую, вроде бы, я им,

просто устала.

Пройдено много,

протопано ходом

маетно-пешим...

Скорбную мне напророчил дорогу

бродяга воскресший.

Мне наказал он метаться по странам

и континентам.

(Странно.

Бабе совсем не пристало...)

Холодно мне там,

холодно в розах ветров.

А, впрочем,

мне ли до Sant'a!

Глупый бродяга взял, напророчил.

Где же он сам-то?

 

Ноги мои поистёрты годами

тяжких походов.

И на базарах разных народов

что нагадали! –

вечную жизнь, бесконечные толпы, ветры и тучи.

Самоубиться мне что ли...

Да только –

будет не лучше.

 

                          Ах, неужели, бродяга воскресший,

                          русоголовый

                          бросил меня, никогда не утешит

                          сам повисевший голым

                          на перекрестии линий столетних,

                          солнцем палимых.

                          Он

                          не сказал мне:

                          "Твой грех – из последних,

                          неискупимых."

                          Он

                          не поставил клеймом у предплечья

                          "Вечный изгой",

                          просто обиделся, видно печаль я

                          наслала.

                          Да боль.

 

                                        Просто не сладили.

                                        За бытовуху

                                        я отшагала.

                                        Внемли, подставь всепрощающе ухо

                                        вместо оскала.

                                        Давай позабудем мытарства и горечь

                                        и (между нами!) –

                                        прочь все пророчества.

                                        Мне бы прилечь на святые дунамы.

                                                  Тут бы и кончиться.

 

Греческая выпь

 

Плач Антигоны

– Странно. Я до сих пор жива.

Страшно пускаться с отцом в дорогу.

Ношей на плечи легла синева.

Но продвигаемся понемногу.

Путь недалёк. Расстоянья – смешны,

Горше и дальше печали земные.

Столько препятствий от первой весны

До возвращения к Фивам...

Бедный Эдип. Он пошёл – наугад

(Легче в Аид спуститься стократ) –

Собственной дочери – сводный брат.

                          О,

За что напророченно?

 

                                      Он поклонялся чудесным богам,

                                      Верил:

                                      "Ошибся оракул",

                                      Мать целовал и к нежным ногам

                                      Её припадал и плакал.

(Вот и сейчас

Слепое лицо

Солнцу подставил,

                                 лобастый.

Я – одна – иду за отцом,

А он – живёт – Иокастой).

– Пространство пустынно. Деревья мертвы.

Мы одиноки, живые. Зной заставляет

Шёпотом выть, впитывать вдохом воздушные капли и, выей,

Чувствовать жизнь.

 

                                            – Но скоро тебе умирать,властелин,

                                 Царь мой Фиванский.

                                 На встречу с Хароном пойдёшь один,

                                 Не помня дочерней ласки.

                                 Я погребальный венок не сплету.

                                 Но спою последнюю песню:

                                 "Антигона идущая. И, на беду,

                                 Не умеревшая вместе..."

 

ЭВРИДИКА –

                 цикл стихотворений

Пространство поделив на до и после,

чертою разделив,

смотрю на небо, обращаясь в просинь

пока Незримый к выходу не просит,

иль переходу Тель-Авив –

                                             Аид.

Ничтожно сомневаясь в поощренье

своих земных прозрачнейших побед,

заранее прощания – прощенье

прошу, себя настроив на ответ

лишённый смысла, схожий с многоточьем,

среди строки,

(но... всё же... я дышала... и стихи

писались ночью).

                              

 

Начало было.

Слово, жест,

                          прикосновение губами.

Восточный сумрак рдел окрест,

гортанно дети напевали

чужую песню.

Ты воскрес

внезапно.

Чёрные сандалии

валялись около стола.

Тысячелетья превратились

в ничто.

Я столько зим ждала,

привыкнув к ожиданью

                                 или

подсчёту череды ночей,

привычно-терпких, и

                                     ничьей

себя считала на года –

нигде, ни с кем и никогда...

                              

 

Орфей – Эвридике

 

В ином измерении ты многолика, грустна, весела, делаешь всё,

что захочешь

по вечерам,

по утрам

собираешь цветы

и озёрные воды щекочешь

босыми ногами, идиллия, словом.

Нимфа, придумка, болванчик лесной,

Эвридика, незнаемая, НОВАЯ.

                                                А,

может быть, волосы дымом пропахли, дымом и серой,

птицы прозрачны, ахай-не ахай, свет не белеет серый.

                                                А,

может быть, спишь, в калачик свернувшись

на чистой постели.

Родители ходят неслышно.

И снятся тебе только высь да тишь, но

звёздные высь да тишь,

где

имя твоё похоже

на рокот воды водопадной,

на "мур" всех кошачьих

людей и животных.

Ознобом по коже,

холодком под лопаткой.

(Вспомнишь –

заплачешь, слёзно заплатишь,

не помня о прочих,

без продыха.)

                              

 

Смерть – это навсегда. Жизнь – это ненадолго. Свой срок случайно угадав

спешу умолкнуть. Мне под фракийскою звездой нелепо мокнуть,

к тебе спускаюсь за тобой – я в самоволку! Степным волчарой подскулю,

полынь глотая, чужую землю под скулу, в ночи растаяв.

Горизонтальною чертой мой мир отчерчен, к тебе спускаюсь – за тобой –

в пределы Смерти,

(заснув, проснуться, оглядев чужие стороны),

навзрыд – попутно – соловьи,

умолкли вороны.

Помысля о небытие, готов свихнуться.

Побыть с тобой наедине – и в пропасть ухнуть.

Прикосновение к такой (живущей!) плоти

равно

Вселенную рукой задеть в полёте.

           

 

Колыбельная для нерождённой девочки

Пронеслись лета летучие, лето на дворе подземном.

Вырастешь и станешь лучшею подземельной королевной.

Волосы смолы пахучее, грудки белого белее,

Королевною плакучею будешь милого лелеять.

Под нездешним небом, Гебой

ты ему оближешь губы.

А пойдут часы на убыль,

на подстилке под землёю

вздрогнешь раненной змеёю.

И покроет мёртвый вечер

бисером и грудь, и плечи.

           

 

Эвридика – Орфею

Чую издалека.

Дух – существо всезнающее.

Поторопись, пока

церберы спят лающие.

Поторопись,

наперёд

знаю всё, что случится.

У нас впереди не год, прошёл – никогда не настичь его.

У нас впереди всего – мгновенье полёта птичьего.

У нас впереди – вздыхать, всё – порознь,

но – точка:

отступит подземная рать

этой ночью.

(Мы двуединый монстр, мы отшагаем исправно

поросли диких вёрст в

                                      поросли разнотравной.

Дышится, значит, жить

выпало нам двуедино,

тысячелетья – вжиг –

мимо.

Но ослабеет рука, ты – впереди, ведущий.

В будущем, наверняка, будет хуже – не лучше.

Оборотясь на меня, к мёртвым меня низвергнув,

плакать не смей, пьяня влажной печалью бездну...)

В стан живодышащих путь

вместе нам непомерен.

Только, пожалуйста,

                                        БУДЬ

                   ДО СОБСТВЕННОЙ СМЕРТИ

                                      ВЕРЕН.

 

Персефона

Волосы – в косы, волосы – в косы,

строгий хитон.

Музыкой страшной – приводы, допросы,

стоны и сон.

                              

 

Просить не в силах – отпусти

на волю, свет в глазах маячит.

Мне больно здесь. Хочу иначе,

иные мне нужны пути.

Невыносимо. Эта боль

больнее серного Аида.

Ты рядом, не подавший вида,

а я обручена с тобой.

 

Обречена. Пожалуй, на века.

Просвечивают жилки. Клетки, множась,

исторгнут нам подобных...

                                               О, похожесть

достигнута с несложностью плевка.

Твой лик ужасен, говорят,

по мне так –

стократ ужасней

видеть ряд

законных деток.

(Они не знают – на земле

леса и лето,

босые пяточки в золе,

а пьют из Леты.)

                              

 

Плыла сирень в моём саду, белели храмы.

Пылают угольки в аду – о, брак мой!

Я девять месяцев в году у мамы.

А на три месяца бреду обратно.

                                           Я надеваю пурпурное платье

                                           и полыхаю, и вперёд, туда, где

 

                                           река забвения черна,

                                           зачерпываю воду

                                           умыть лицо, лицо темнеет сходу.

                                           Читаю миф по вечерам, он про свободу,

                                           а в книге – больше ни черта.

                                           Ах, мне бы сказку про любовь до гроба,

                                           в которой счастливы любой и оба.

                                           Но в этом царствии уют

                                           посмертный,

                                           стихи о страсти не поют,

                                           поэты.

 

Сторожевая чепуха, поверки...

И днём и ночью всё одно, поверьте.

Бедняги, тянутся наверх. Им

не выбраться на землю после смерти.

Я – наблюдаю. (Помня про поверье

о том, что вниз спускаются орфеи.)

Забыла жжение желёзки слёзной

и стала женщиной вполне серьёзной.

                              

 

Волосы – в косы, волосы – в косы,

строгий хитон.

Музыкой сладкой – приводы, допросы,

стоны и сон.

 

Сирена

Не различая – море ли, небо ли,

всё – одинаково, оба – сиреневы,

плачу, нацелясь на жертву сиренову,

плачу до боли, до боли мигреневой.

                            Вечная, плачу и вовсе без повода,

                            плачем живу, не бываю иною.

                            Я ненавижу идущую по воду,

                            мне –

                                      не разлиться с водою.

Зелень.

Белые шкуры овечьи.

Мелькание спин (пастухи – загорелы)...

Бабам доступны,

но – человечьим,

им до меня нет дела.

                            Песню завою. Поднимутся волны и ветр.

                            О,

                            таких голосов

                                                    не бывает

                                                                     у ваших самок.

                            Выберу самого лучшего, САМОГО

                            и – заманю в изумрудные недра.

                           

 

Спи, любимый, спи. У Хроноса

множество дорог.

Голосом укрою, волосом –

чтобы не продрог,

 

Нежности моей хватало

любому-любому.

Больше не ходи из дому,

за порог, сирен ватага

(пенны алы губы!)

завлечёт

туда, где влага,

и

погубит.

 

Сонное, снотворное

баюшки-баю,

бойся птицы-ворона,

бойся, говорю.

Под макушку положу белую ракушку.

Закружусь-наворожу-нашепчу на ушко:

                            – Я растрёпа-полустарка,

                            греческая выпь.

                            Птичья доля – песни каркать.

                            Бабья воля – выть.

                            Нежеланная, жемчужной

                            знаю спрос красе.

                            Трудно никому не нужной,

                            не такой как все.

 

Ты останешься со мной на

тысячу приливов,

я смогу смеяться вольно

женщиной счастливой.

 

А когда волна отточит

косточки... –

превращусь бурлящей ночью

в точку и

надо мной склонятся

Хронос, Ахелой, Харон...

Снова птица,

                        снова голос,

                                             снова стон.

                           

 

Не различая – море ли, небо ли,

всё одинаково, оба сиреневы,

плачу до боли, до боли мигреневой,

плачу по жертве сиреновой.

 

Вне строки

 

М.Ц.

Вне строки испаряется даже

сам намёк на дыхание.

Авель моя,

страшно вспомнить одноэтажный

дом в пределах страны Каина.

 

Ох, М.И., выговаривать имечко

Ваше – боль и зной.

Припечатан печаткой фиалковой,

невесомо застынет

                                 готический

профиль –

                   маскою девы над аркою

Праги поздней весной.

                            (Но

Сквозь под-облачность века единого,

вышепётываю – по прочтении

вне удушья стоящее имя Марина

и – в удушье – прошу о прощении).

 

Иосифу Бродскому

Набросок

Пусть душа отдохнёт. Вероятно – на то и душа, –

отчеканя пределы земных словоречий,

не умея, да и – не желая перечить,

подниматься к Иному, черту горизонта круша.

 

                                           Високосного года

                                                                         едва наступает пора,

                                           по-ян-варварски мир сотрясая.

                                           Оглядев – напоследок – прозрачные контуры рам

                                           на Васильевском острове, птичья уносится стая,

                                           превращая в заоблачный росчерк крыла

 

И, летящим "курлы" обалдело нацелясь вослед,

продавщица цветов отставит гвоздичный букет.

Дрогнув веками неба синей,

скажет:

"Я бы любила сильней."

 

Пушкину

Объединяет город. Ваш – велик.

Мой перестроен, стар, огромен.

Под синезвонной сенью колоколен

гуляли Вы,

и Вы склоняли лик.

Я

целовалась с Сашкой. (Поутру

нет ничего желаннее прохлады

кленовой

                 Александровского сада.

И наплевать на публику вокруг.)

А Вы любили. Каждая из них

была эфира тонкое созданье.

О, дон Гуан, отдавший донне Анне

тепло, дыханье и последний стих!

 

Ведь это больно – с пулей в животе

почувствовать – сегодня день морозный,

простреленным нутром понять что – поздно.

            И захлебнуться в этой правоте.

 

Простите, милый, миллионы тех

милующихся возле колоколен.

Мир мозаичен. Человек не волен

себе назначить пулю в животе.

 

В начальный час восьмого дня

 

Сыну

Ожидала,

вгрызаясь в подушку больничную.

Сочиняла молебны, молча латала слова.

Необычное счастье свалилось на бабу обычную –

девять лун выпестовывать лучший орущий овал.

 

Девять раз отсчитать череду беспокойную,

небу вышептать "дай" через призму оконную,

называя себя то никчемною, то окаянною,

ожидать, ожидать, ожидать постоянно.

 

Даже малая ноша во времени станет тяжёлой.

Но любимыми станут редкие ноши.

Ожидала тебя, ты пришёл, и

просто – "здравствуй".

Здравствуй подольше.

 

* * *

В начальный час восьмого дня

голубка вечная воркует

о том, что не было меня,

но замыкался круг.

Душа вселялась наугад,

влюблялись ли, молились ли

леса росли, неслись года

и кони рвали привязи.

Любимых провожали в строй,

измяв платки и пальцы.

(Удел певучий и простой –

нашёптывать: "Останься".

                            Останься в памяти, пронзив

                            любую плоскость,

                            мне даже временной транзит

                            не новость.

                            Апокалипсис не причём,

                            пускай случится.

                            Мне только за твоим плечом

                            сиять-лучиться.)

В начальный час восьмого дня голубка вечная воркует...

 

Вирсавия – Давиду

В краю песчаном и послушном

ветрам и гласу властелина

твой шёпот небывалый сушит

ушную раковину, милый.

 

На крыше дома, на помосте

тебя на расстояньи чувствую.

Отправлюсь незаконной гостьей

в твои пределы, в суть твою.

 

Ворота дома – настежь, напрочь

отвергнув призрачный порядок,

к тебе – на вечность или – на ночь,

на вечность или на ночь рядом.

 

                            (Предчувствуя и торопясь

                            невероятно и бессильно.

                            В чертах твоих увидев связь

                            с чертами будущего сына.)

 

* * *

А горечь – непростой итог

полёта четвертьвекового.

Когда бы за спиной порог,

когда бы за порогом:

слово

желанное на каждый день,

свекольной лампы свет неспешный,

цветы, бумажный соловей,

конфетница и стол орешный.

                                           Когда бы: шорохи одежд

                                           (на шорох ржи похожие)

                                                              и

                                           потолком и полом меж

                                           плетенье белокожее.

 

* * *

Любимые мои, желанные когда-то,

шуршащей чередой плывут,

шуршащей чередой

с рассвета до заката

в тяжёлый край

непамятных минут.

А в том краю

мои прикосновенья

и плавный голос мой

несущий дребедень.

И бывшие, они, всё тянутся за тенью.

Но это только тень.

 

Настроения

 

* * *

Кожаный фартук ночь нацепила на тихое тело.

За что так – мимо, зачем – не в тему?

Мне страшно

придумывать небо. Оно онемело

влезает в спирали многоэтажные.

 

* * *

Час пробил гибельный, дубильной

кислинкою – в лицо.

Танцует девочка дебильная

перед крыльцом.

(У неё глаза собачьи,

нежный рот.)

Ты потанцуй. А я поплачу.

И всё пройдёт...

 

* * *

Снова и снова, себя называя проклятой,

слово ищу, словно капельку крови пролитой.

Благодаренье за это року и Той,

в муках родившей из плоти литой.

Литавры звенели, чернела, окислившись, медь.

"Безмолвно, без слова тебе суждено умереть".

Но я, каждый раз, сокрушая-круша жернова,

слова подбираю и снова – жива...

 

* * *

Небывалая бродит тоска, небывалая бродит бессонница.

Мне бы только прилечь, успокоиться,

мне бы только туман на глаза.

Столько лет отсчитала не впрок, а

замороченно память лопатила,

полукровка, чудная лохматина

возлюбившая Б-га.

 

Полукровка...Названья горчей

и больнее никто не придумал.

(Только пепел летит из печей.

только проволока – караулом.

Только плачет навзрыд

большеглазый ребёнок.

И

колышатся рвы.

И

кукушка кукует у клёна.)

 

Авраамово имя стеречь,

перекрикивать эхо колодца,

перекатывать древнюю речь,

словно камешек горький во рту,

не призванием стало, сиречь

наказанием стало за то что

я тянулась, забыв инородство,

то ли к матери, то ли к отцу.

 

* * *

На острове этом днесь раскинула нети я

и, видно, случится здесь коррозия бытия...

 

По разные стороны дуг, земных горизонтов

застыли

и тянется звук

негромко, жужжаще-тонко,

шофаром разлук.

 

Вселенский приходит потоп

личину-лучину гася.

Ладони на лоб, да чтоб

не выплыл богач и босяк.

 

На острове синь, поднебесный пыл –

марево пенное.

Умудрён Михаил. Просвещён Гавриил.

Упокоенна я.

 

Закрыть книгу

Hosted by uCoz